Эпиграф.

"Морис Палеолог с января 1914 года и до июля 1917 года был Послом третьей Французской республики в Российской империи. Способствовал вовлечению России в Первую мировую войну, во время которой, отстаивая интересы Франции, пытался оказывать давление на российское правительство с целью более активного участия войск Российской империи в военных действиях. Приобрёл широкие знакомства в аристократических, правительственных и общественных кругах Петрограда.

 В 1917—1918 годах играл активную роль в подготовке французской военной интервенции в Советскую Россию." (из статьи в википедии: ru.wikipedia.org/wiki/Палеолог,_Жорж_Морис)

Мемуары Палеолога "царская Россия накануне революции" - являются, пожалуй, обязательными к прочтению для всех, интересующихся историей крушения Россиийской Империи, особенно для ревнителей дореволюционной России, "которую мы потеряли". Это крайне интересные, неангажированные по отношению к монархии свидетельства, которые очень ярко рисуют её агонию и гибель. Но, в данный момент, хотелось бы остановиться не на их историко-политическом содержании, а на одном небольшом, но очень выразительном эпизоде, касающегося отношения русских людей к музыке, который станет своего рода эпиграфом для блога:

"...У Максима Горького есть яркое описание страдальческого опьянения, вызываемого музыкой в душе русского крестьянина… Двое крестьян, один из них калека, другой чахоточный, встречаются с нищенкой в закоптелом кабаке. "Споем", предлагает калека, "без тоски не наладишь душу. Только грустной песней ее зажжешь". И вот он запел рыдающим голосом, как будто задыхаясь. Товарищ вторил ему тихим стонущим голосом, произнося одни гласные. Полное безысходной задушевной тоски контральто присоединилось к ним. Начав петь, они поют без конца, убаюканные собственными голосами, звучащими то суровой страстью, то покаянной молитвой, то грустной и кроткой жалобой детского горя, то ужасом и безнадежностью, свойственными всем лучшим народным русским песням. Звуки плакали и таяли; временами казалось, что они умолкают, но они снова крепли, разростались и замирали вновь. Слабый голос калеки подчеркивал эту агонию. Женщина пела, голос чахоточного рыдал. Казалось, плачущему пению не будет конца... Вдруг чахоточный воскликнул: "Будет! Замолчите, ради Христа! Душа больше не терпит! Сердце у меня раскалилось, как уголь"...